и разложением.48 От червей, ползающих по ее босым ногам в лесу, до ее последующего погружения в болотную жижу, неправильная скорбь Альбрун по матери и ребенку визуально связана с ее слишком тесной связью с миром природы.
Как повторяющийся образ змеи напоминает о другом библейском символе искушения, так и две заключительные главы "Хагазусса" не столько воспевают красоту природы, сколько останавливаются на ее отвратительных и угрожающих качествах. По возвращении домой, в хижину, по лежащему телу Альбрун (как и по трупу ее матери) ползет змея, и она слышит голос матери, зовущий ее. Поскольку малышка Марта не изображена "трудным" ребенком (как Сэмюэль из "Бабадука"), Фейгельфельд оставляет причины, по которым Альбрун убивает малышку Марту, более двусмысленными - возможно, для того, чтобы следующее поколение женщин в ее семье не выросло таким же преследуемым, - но тем не менее мы остаемся свидетелями еще одной чудовищной трансгрессии матери и дочери, когда малышка Марта присоединяется к своей тезке в смерти. Если убийство малышки Марты еще не напоминает Eraserhead (1977), то фильм принимает еще более гротескный оборот, когда Альбрун готовит и съедает своего ребенка (это другой вариант чудовищного поедания матерью собственного ребенка, чем тот, которому подверглась Альбрун после менархе). С ее психической неуравновешенностью, вызванной многочисленными травмами, Альбрун, возможно, в конце концов согласилась с раннемодернистским убеждением, что ведьмы убивают и едят младенцев, даже если в ее собственных актах детоубийства и каннибализма нет ничего по-настоящему сверхъестественного. Гогочущее лицо Марты накладывается на рвотное лицо самой Альбрун, когда она осознает всю тяжесть своих преступлений, а мертвая мать появляется в хижине, словно череп, как символ траура.
Рисунок 5.4 В финале фильма "Хагазусса: Проклятие язычника" Альбрун самопроизвольно вспыхивает, когда солнце встает на фоне далеких вершин. (Источник: Blu-ray.)
Наконец, Альбрун взбегает на вершину хребта, где ее глаза затуманиваются, и в экстремальном длинном кадре она самопроизвольно вспыхивает, когда солнце восходит над далекими прекрасными горами (рис. 5.4).
Если "Ведьма" заканчивается на осторожно-оптимистической ноте, сигнализирующей о единении Томасин с природой, то кончина Альбрун ближе к финалу "Под кожей": изнасилованную женщину охватывает пламя, когда она исчезает в пейзаже. В "Хагазуссе", однако, это пламя, созданное ею самой, как адское наказание за то, что она поступила нечеловечески со своим ребенком, а не пафос "Под кожей" по поводу женоненавистнического убийства инопланетянина, который на самом деле находится в процессе становления "человеком". В интервью Фейгельфельд, возможно, ретроспективно пытался связать свой фильм с популярным феминистским прочтением "Ведьмы", однако Квасу Тембо утверждает, что история Альбрун в конечном итоге является историей травмы и трагедии, повторяющейся на протяжении нескольких поколений - особенно если мы последуем примеру самого Фейгельфельда, который в другом месте описывает Хагазуссу не столько как колдовство, сколько как преследование психически больных женщин.49 С точки зрения раннего модерна, колдовство и психические заболевания могли бы показаться одинаково "неестественными", но возвышенный альпийский пейзаж в "Хагазуссе" не дает главной героине настоящего убежища. В отличие от резкого перехода "Ведьмы" в черноту, когда Томасин становится единым целым с лесом, самый откровенно сверхъестественный момент "Хагазусса" - сожжение Альбрун - скорее стирает ее из первозданного пейзажа, а длинный дубль ее огненного конца продолжается на закрывающих титрах. Следуя сдержанному прочтению "Ведьмы" Лорел Цвисслер, я бы утверждала, что изображение преследований Хагазуссы, корни которых, вероятно, лежат в женоненавистничестве и абьюзинге, всего лишь указывает на исторические источники, но в конечном итоге выбор Альбрун убить свою дочь представляется еще более одиноким тупиком, чем вступление Томасин в шабаш ведьм. Таким образом, неослабевающий мрачный финал "Хагазусса" заставляет зрителя почувствовать еще более гнетущую связь между эмоциональной и альпийской безрадостностью.
В завершение этого раздела мы можем кратко рассмотреть первый крупный студийный фильм режиссера Оза Перкинса "Гретель и Гензель": фильм ужасов, поверхностно связанный с "Ведьмой" и "Хагазуссой", но попытка пересказать сказку братьев Гримм как "феминистский" взгляд (а-ля Анджела Картер) на колдовство отражает неумелую попытку примирить стиль пост-хоррора с голливудскими условностями повествования - тем самым бросая в глаза эстетический минимализм и крайний негативизм "Хагазуссы". Несмотря на мистические образы, навеянные фильмами Алехандро Ходоровского, и убедительную аналогово-синтоновую партитуру, напоминающую партитуру фильма It Follows (2014), относительно медленный и атмосферный подход Перкинса к исходному материалу омрачается производным сценарием Роба Хейса - особенно навязчивым, и особенно навязчивым, разоблачающим голосом за кадром (совершенно ненужное дополнение, лишающее психологическое развитие главного героя всякой артхаусной двусмысленности), чей условно счастливый финал навязывает классическую завершенность повествования и идеологическую уверенность. В этом отношении он существенно контрастирует с повествовательной двусмысленностью предыдущих постхоррор-фильмов Перкинса "Дочь черного плаща" (2015) и "Я - симпатичная штучка, которая живет в доме" (2016) (см. главу 7).
Изгнанная матерью, Гретель (София Лиллис) становится главной героиней этой истории - отсюда и ее главная роль в названии. Отказавшись от предложения поработать в борделе, Гретель берет с собой в лес своего младшего брата Гензеля (Сэм Лики), хотя по пути егерь (Чарльз Бабалола) предупреждает ее об опасностях, подстерегающих в лесу. Как и Уильям в "Ведьме", авторитетный мужчина предостерегает женщину-подростка от темных сил, таящихся в лесу, но сироты пренебрегают его советом и вскоре находят дом ведьмы, обеденный стол которой завален лакомствами. Ведьма Хольда (Элис Криге), представленная как типичная карга, приглашает сирот пожить у нее в качестве слуг, но это уловка, чтобы откормить Гензеля, пока Гретель получает наставления, как стать ведьмой самой.
Как и в "Ведьме" с Томасином и Калебом, у Гретель есть младший брат, который уходит в лес и становится жертвой колдовства. Как и в "Хагазуссе", в фильме показаны непростые отношения матери и дочери между двумя женщинами, обвиненными в колдовстве. Не только мужская аркада Гретель происходит во время ее пребывания у Холды, но и ведьма сочувствует Гретель за то, что та тоже родилась со "вторым зрением". Действительно, любимая народная сказка Гретель (показанная в одной из немногих сцен фильма, снятых не в в формате 1.55:1) оказывается историей о том, как Холда и ее злая дочь были изгнаны из своей деревни за занятия темными искусствами. Найдя в лице Гретель своего рода замену ребенку, Хольда говорит ей, что она должна принять и развить свои сверхъестественные способности, чтобы получить власть над мужчинами, поскольку они уже будут бояться ее, так или иначе; то есть, как Гретель уже отказалась от сексуального подчинения мужчинам в борделе, теперь ее поощряют развивать свое колдовское ремесло в качестве извращенного вида "феминистского" расширения прав и возможностей. Например, обучение Гретель включает в себя использование магической мази для сгибания ветвей деревьев в сторону ее руки, в сцене, которая одновременно устраняет эпистемические колебания
